Неточные совпадения
Послушайте, ужли слова мои все колки?
И клонятся к чьему-нибудь вреду?
Но если так: ум с сердцем не в ладу.
Я в чудаках иному чуду
Раз посмеюсь, потом забуду.
Велите ж мне в
огонь: пойду как на обед.
Император Феодосий II проклятые книги Нестория
велел все собрать и предать
огню.
Машу всю
поводило, как бересту на
огне; тонкие пальцы резво бегали по гитаре, смуглое горло медленно приподнималось под двойным янтарным ожерельем.
Я вышел из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику. Увидя офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр
повел меня к майору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про себя: «Вот тебе и государев кум! Из
огня да в полымя… Господи владыко! чем это все кончится?» Кибитка шагом поехала за нами.
Что смеетесь! Не радуйтесь! (Стучит палкой.) Все в
огне гореть будете неугасимом. Все в смоле будете кипеть неутолимой! (Уходя.) Вон, вон куда красота-то
ведет! (Уходит.)
«Осмелюсь доложить, — вдруг заговорил он, привстав с постели, что делал всякий раз, как начинал разговор, — я боюсь пожара: здесь сена много, а
огня тушить на очаге нельзя, ночью студено будет, так не угодно ли, я
велю двух якутов поставить у камина смотреть за
огнем!..» — «Как хотите, — сказал я, — зачем же двух?» — «Будут и друг за другом смотреть».
Потом якуты
повели лошадей на кормовище за речку, там развели
огонь и заварили свои два блюда: варенную в воде муку с маслом и муку, варенную в воде, без масла.
На дворе все суетилось, в кухне трещал
огонь, в людской обедали люди, в сарае Тарас возился около экипажей, Прохор
вел поить лошадей.
С таким же немым, окаменелым ужасом, как бабушка, как новгородская Марфа, как те царицы и княгини — уходит она прочь, глядя неподвижно на небо, и, не оглянувшись на столп
огня и дыма, идет сильными шагами, неся выхваченного из пламени ребенка,
ведя дряхлую мать и взглядом и ногой толкая вперед малодушного мужа, когда он, упав, грызя землю, смотрит назад и проклинает пламя…
Желая пошутить над полуслепым Григорием, дядя Михаил
велел девятилетнему племяннику накалить на
огне свечи наперсток мастера.
Когда стемнело, я
велел зажечь бенгальские
огни.
— Матушка! Королевна! Всемогущая! — вопил Лебедев, ползая на коленках перед Настасьей Филипповной и простирая руки к камину. — Сто тысяч! Сто тысяч! Сам видел, при мне упаковывали! Матушка! Милостивая!
Повели мне в камин: весь влезу, всю голову свою седую в
огонь вложу!.. Больная жена без ног, тринадцать человек детей — всё сироты, отца схоронил на прошлой неделе, голодный сидит, Настасья Филипповна!! — и, провопив, он пополз было в камин.
Надвинулись сумерки, наступает Иванова ночь… Рыбаки сказывают, что в ту ночь вода подергивается серебристым блеском, а бывалые люди говорят, что в лесах тогда деревья с места на место переходят и шумом ветвей меж собою беседы
ведут… Сорви в ту ночь огненный цвет папоротника, поймешь язык всякого дерева и всякой травы, понятны станут тебе разговоры зверей и речи домашних животных… Тот «цвет-огонь» — дар Ярилы… То — «царь-огонь»!..
Толпы солдат несли на носилках и
вели под руки раненых. На улице было совершенно темно; только редко, редко где светились окна в гошпитале или у засидевшихся офицеров. С бастионов доносился тот же грохот орудий и ружейной перепалки, и те же
огни вспыхивали на черном небе. Изредка слышался топот лошади проскакавшего ординарца, стон раненого, шаги и говор носильщиков или женский говор испуганных жителей, вышедших на крылечко посмотреть на канонаду.
— Не
велел читать при
огне.
Матросы это увидали, остановили их и доложили капитану, а тот
велел их обоих вниз запереть и дать им рому и вина и холодной пищи, чтобы могли и пить и есть и свое пари выдержать, — а горячего студингу с
огнем им не подавать, потому что у них в нутре может спирт загореться.
— Лукавый старикашка, — сказал Веткин. — Он в К-ском полку какую штуку удрал. Завел роту в огромную лужу и
велит ротному командовать: «Ложись!» Тот помялся, однако командует: «Ложись!» Солдаты растерялись, думают, что не расслышали. А генерал при нижних чинах давай пушить командира: «Как
ведете роту! Белоручки! Неженки! Если здесь в лужу боятся лечь, то как в военное время вы их подымете, если они под
огнем неприятеля залягут куда-нибудь в ров? Не солдаты у вас, а бабы, и командир — баба! На абвахту!»
Чем дальше она
вела своим голосом, тем сильнее и сильнее распалялся ее цыганский
огонь, так что местами она вырывалась и хватала несколько в сторону, но Лябьев, держа ее, так сказать, всю в своем ухе, угадывал это сейчас же и подлаживался к ней.
Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,
Махая гривою, он всадника несет,
И звонко под его блистающим копытом
Звенит промерзлый дол, и трескается лед.
Но гаснет краткий день, и в камельке забытом
Огонь опять горит — то яркий свет лиет,
То тлеет медленно — а я пред ним читаю,
Иль думы долгие в душе моей питаю.
Вопиют грешники и грешницы ко господу:"Господи, избавь нас от реки огненной, от реки огненной, муки вековечныя, от скрежета ужасного зубовного и от тьмы несветимыя! господи! не
вели палить наших лиц огню-жупелу, остуди наши гортани росою небесною!
Он чуть не прибил мать мою, разогнал детей, переломал кисти и мольберт, схватил со стены портрет ростовщика, потребовал ножа и
велел разложить
огонь в камине, намереваясь изрезать его в куски и сжечь.
Сухой Мартын выбрал для этого барскую березовую рощу за волоком, но Михаил Андреевич не позволил здесь добывать
огня, боясь, что лес сожгут. Принасупилось крестьянство и
повело Мартына по другим путям, и стал Мартын на взлобочке за гуменником и молвил...
Сталося no-сказанному, как no-писанному: привезен был из далекого села высокий, как свая, белый, с бородой в прозелень столетний мужик Сухой Мартын, и
повели его старики по дорогам место выбирать, где живой
огонь тереть.
Меж тем Михаил Андреевич появился переодетый в чистое белье, но гневный и страшно недовольный. Ему доложили, что мужики опять собираются и просят
велеть погасить
огни. Глафира рассеяла его гнев: она предложила прогулку в Аленин Верх, где мужики добывают из дерева живой
огонь, а на это время в парадных комнатах, окна которых видны из деревни, погасят
огни.
Эту
весть едва одолевал новый слух, что Карташов, или Ворошилов, оказавшийся контр-фискалом генерала, к которому являлась в Петербурге Глафира, был немедленно отозван, и с ним уехал и его землемер, в котором крестьяне признали слесаря Ермолаича, бывшего в положайниках у Сухого Мартына, когда добывали живой
огонь.
Бодростина позвонила и
велела дать
огонь, хоть на дворе едва лишь смеркалось. Когда люди поставили лампы и вышли, спустя шторы у окон, Водопьянов продолжал...
И
повелел потом мужикам Сухой Мартын, чтобы в каждой избе было жарко вытоплена подовая печь и чтоб и стар и млад, и парень и девка, и старики, и малые ребята, все в тех печах перепарились, а женатый народ с того вечера чтобы про жен позабыл до самой до той поры, пока сойдет на землю и будет принесен во двор новый живой
огонь.
О сумерках Ковза кузнец и дурачок Памфилка из двора во двор пошли по деревне
повещать народу мыться и чиститься, отрещися жен и готовиться видеть «Божье чудесо». Подойдут к волоковому окну, стукнут палочкой, крикнут: «Печи топите, мойтеся, правьтеся, жен берегитеся: завтра
огонь на коровью смерть!» — И пойдут далее.
Вслед за этою
вестью быстро следовала другая: Горданов был отчаянно болен в тюрьме, говорили, что у него антонов
огонь в руке и что ему непременно будут ампутировать руку.
— Были, конечно, как у всякого порядочного человека. Отца звали Ричард Бенсон. Он пропал без
вести в Красном море. А моя мать простудилась насмерть лет пять назад. Зато у меня хороший дядя; кисловат, правда, но за меня пойдет в
огонь и воду. У него нет больше племяшей. А вы верите, что была Фрези Грант?
Я
велел посадить собак на место, развести
огонь и согреть чай.
Опасаясь за своих собак, я
велел их забрать в палатку и всю ночь поддерживать большой
огонь.
После ужина жена его тоже легла спать, а мы все еще сидели у
огня и
вели дружескую беседу.
Из столовой открытые двери
ведут, с одной стороны, в образнэю, всю залитую
огнем зажженных лампад; с другой — в кабинет барина, в котором тоже теплится лампадка перед образом.
Дом Рогожиных горел
огнями. Обставленная растениями галерея
вела к танцевальной зале. У входа в нее помещался буфет с шампанским и зельтерской водой. Тут же стоял хозяин, улыбался входящим гостям и приглашал мужчин «пропустить стаканчик». Сени и лестница играли разноцветным мрамором. Огромное зеркало отражало длинные вереницы свечей во всю анфиладу комнат.
И всегда она считается в части с тем, кто в трынку выигрывает, А в час, или много в половине второго ночи, уж ни одного
огня в квартире не видно. Так что и соседи, видя, как Ератидушка солидно
ведет себя, не нарадуются на нее.
Браницкий принял на себя наблюдение и оборону от конфедератских шаек с той стороны Вислы, а Александр Васильевич — осаду замка. Мы уже знаем выгодное положение последнего и невозможность взять его без сильного обстреливания и пробития бреши. У Суворова между тем не было ни одного осадного орудия. Но по его приказанию втащили с чрезвычайными усилиями несколько полевых пушек в верхние этажи наиболее высоких домов и оттуда открыли по замку
огонь, а королевско-польский военный инженер
повел две минные галереи.
Так вот во что превратилась полная
огня и жизни Наташа! Вот к чему
ведет хваленая «живая жизнь»! Вместо живого человека — сильная, плодовитая самка, родящее и кормящее тело с тупою головою, подруга мужу только по постели и по обеденному столу. Самое ценное — духовная жизнь мужа ей чужда, она не понимает ее и только, как попугай, повторяет за мужем его слова…
По заявлению поручика Вакулина, контуженного в голову, состоявшего при двух американских военных агентах, эти последние
вели себя настоящими «солдатами» — они всё время не покидали линии
огня и с сигарами в зубах спокойно стояли под сыпавшимися вокруг них пулями.
Восемь часов вечера. За сценой на улице едва слышно играют на гармонике. Нет
огня. Входит Наталья Ивановна в капоте, со свечой; она идет и останавливается у двери, которая
ведет в комнату Андрея.
Высокий человек в кожаном переднике, с голыми огромными руками, держит на плече девочку лет шести, серенькую, точно мышь, и говорит женщине, идущей рядом с ним,
ведя за руку мальчугана, рыжего, как
огонь...
Внимали пленники уныло
Печальной песни сей для них.
И сердце в грусти страшно ныло…
Ведут черкесы к сакле их;
И, привязавши у забора,
Ушли. — Меж них
огонь трещит;
Но не смыкает сон их взора,
Не могут горесть дня забыть.
— Спасти?.. говори, что нужно сделать.
Вели идти прямо в
огонь, и ты меня там увидишь. Мне все равно умирать. Буду убита, ты отмстишь за меня. Клянись всем, что для тебя дорого, ты отмстишь тогда.
— Так мы кстати столкнулись: авось высечем
огонь! Вот в чем дело. Дошли до меня весточки в некоей конфиденции… а с какой стороны ветер дул, не могу тебе поведать — в другое время, ты знаешь, я с своих плеч снял бы для тебя рубашку, — вот изволишь видеть, кум, дошли до меня весточки, что ты под Мариенбургом спровадил какого-то голяка, шведского пленного, куда, на какую потребу, бог
весть!..
Через минуту и я мог уже различить гулкие удары пароходных колес, а через четверть часа над мысом появился белый флаг, и «Николай» плавно выбежал на плёсо, мигая бледнеющими на рассвете
огнями и
ведя запаленную сбоку большую баржу.
любят ли ее верно, да на целый ли век? Ну, и тут слов! слов! слов! Со словами целая свора разных, разных прихвостней. Все она собирается любить «жарче дня и
огня», а годы все идут, и сберется она полюбить, когда ее любить никто не станет, или полюбит того, кто менее всего стоит любви. Выйдет ничего себе
повесть, если хорошенько разыграть.
Передавались и другие
вести: в Севастополе все броненосцы захвачены восставшими матросами, адмирал Чухнин с офицерами атакует их на миноносцах, крепостные форты разрушены артиллерийским
огнем, убито десять тысяч человек…
Часов в девять вечера с моря надвинулся туман настолько густой, что на нем, как на экране, отражались тени людей, которые то вытягивались кверху, то припадали к земле. Стало холодно и сыро. Я
велел подбросить дров в
огонь и взялся за дневники, а казаки принялись устраиваться на ночь.
— Пожалуйте! — подхватил сейчас же сметливый лакей и
повел Елену через залу, где ей невольно бросились в глаза очень большие и очень хорошей работы гравюры, но только все какого-то строгого и поучающего характера: блудный сын, являющийся к отцу; Авраам, приносящий сына в жертву богу; Муций Сцевола [Муций Сцевола — римский патриот конца VI века до нашей эры, сжегший свою руку в
огне жертвенника и тем устрашивший воевавшего с Римом этрусского царя Порсенну.], сжигающий свою руку.
Рассудивши таким образом, он поехал к весталке, столько лет неусыпно сжигающей
огонь своего сердца на алтаре платонической любви, в надежде, что он скоро
поведет ее к брачному алтарю.